Корни и Ветки. Селилово

просмотров: 4796

Корни и Ветки. Селилово
Исследование родословной, основанное не только на собственных воспоминаниях, но и на использовании записок моего отца Петроченкова Федора Антоновича, первого грамотея и книгочтея в нашей деревне.


От Автора


В наше сумасшедшее электронно-космическое время, когда жулик и бандит может стать министром, депутатом, мэром и даже президентом, когда «производить» менее престижно, чем торговать, а вернее спекулировать, когда старых родителей стараются или уморить, или спихнуть в дом престарелых, когда девушки стали «тёлками», а двенадцатилетние девочки занимаются проституцией, интерес к своему роду-племени проявляется, прежде всего, у вылезающего из щелей дворянства, наследственной интеллигенции. А так называемые «новые русские» считают, что при наличии «бабок» о происхождении не спрашивают.

Мы уже забыли, как в достославные сталинские времена и стар, и млад искали или изобретали доказательства своего происхождения не от сохи даже, а непосредственно от мотыги, от дубины, которой наши пра- пра- пра- прадеды убивали для пропитания не только медведей и кабанов, но и хорошо утепленных мамонтов. Если на такие повествования знаний и таланта не хватало, то плели про бедолаг безлошадников, потомственных пролетариев, родственников декабристов, побочных детях Халтурина(?) и даже сыновьях лейтенанта Шмидта(?).

Встает вопрос, а чего-то мне на старости лет взбрело в голову заняться историей нашего рода? А я и сам не знаю. Получилось как-то неожиданно. Пользуясь свободным временем в зимний период (летом я занимаюсь садом и огородом и на писанину времени не остается после дня борьбы с сорняками и вредителями) перечитал записки моего отца, и захотелось оставить моим внукам и внучкам, надеюсь и правнукам, более развернутое описание не всего, а основных ветвей генеалогического дерева нашего рода, выросших на суглинках(?) и асфальте. Пусть не забывают в какой земле находятся их корни, в каких условиях формировались характеры и жизненные принципы разных поколений или ветвей нашего не очень развесистого родового древа.

К тому же хоть что-то да останется после того, как плоть моя превратится в горсточку пепла. Пустячок, а приятно.

Сторона Моя, Сторонушка


Земля-матушка богата
Много есть на ней людей
Воздеяньем таровата
Для своих жильцов-детей.
Ф. А. Петроченков


Среднерусская возвышенность расположена в умеренном, атлантико-континентальном европейском поясе. Погода в наших местах умеренно теплая, умеренно влажная и умеренно морозная. И солнышком Бог не обидел. Солнечная инсоляция почти такая же, как в континентальной Восточной Сибири.

Конечно, среднерусская возвышенность - не Кавказ и даже не Южный Урал. Наиболее точную характеристику этого района дали русские ямщики: «С горки на горку, барин даст на водку. Катай не жалей!» Следовательно, наряду с возвышенными местами, были и низины, где озимые нередко вымокали. Имелись и моховые болота, и трясины, правда небольшие, но достаточные для пропитки рек, речушек и ручейков.

Сохранению водных запасов способствовали и смешанные широколиственные леса, богатые грибами, ягодами, лещиной, можжевельником, липняком - основным материалом не только для лаптей (основной и очень практичной обуви), но и для пестерей (плетеные из лыка четырехугольные короба с крышкой, в которые брали хлеб, отварную картошку, лук и другие сухие продукты для обеда в поле или на сенокосе), кузовков, мочалы и даже веревок. По берегам рек рос ивняк (лоза) из которого изготавливались большие (для переноски сена из сарая в хлев) и малые корзины, их называли плетухами, а также кошевни для розвальней. Кошевня - это съемная трапециевидная корзина без дна, с помощью которой обычные сани-розвальни становились возком.

Зимы, как правило, были многоснежными и морозными. Средняя температура января 18-20 градусов мороза. Снежный покров лежит 100-110 дней, а реки покрыты сплошным льдом пять месяцев. Были случаи когда морозы в январе достигали 43 градусов. В такие дни вода, замерзшая в щелях бревен избы, начинала разрывать их. Услыша такой треск в стене своей избы старушки крестились и говорили: «опять мороз-батюшка дрова колет».

Словом, все как в стихотворении - «Зима. Крестьянин торжествуя на дровнях обновляет путь». Бездорожье кончилось. Можно и за дровами, и в гости съездить. С начала снегопада на полевых дорогах ставили вешки - большие еловые ветки или снопики соломы на кольях. Иначе, даже в двух-трех верстах, в зимнюю пургу, особенно ночью, можно было заплутать, а на потерявших дорогу могла напасть волчья стая. Удрать от нее нельзя, в особенности когда лошадь тонет в снегу до самого живота.

Волк - стадный и очень умный зверь. Сворой руководит самый сильный и осторожный зверь, обладающий выверенной смертельной хваткой. Он организует охоту, как хороший полководец. В погоню отряжают молодых и быстрых, на флангах - смелых и матерых. Прежде всего атакуют лошадь. Ноги у паха и шея - самые уязвимые места. Коня схватили и человеку не уйти.

Есть даже особый вид зимней охоты на волков. С поросенком. Обычно трое охотников едут на лошади в лес. Лошадь должна быть привычная к вою и даже близости волков, у которой шея от хомута до головы защищается ошейником из толстой кожи. Сани должны быть с кошевкой, т. е. плетеной из лозы корзиной по размеру саней, защищающая как от броска волка на сани, так и от падения седоков при очень резком рывке лошади в сторону.

Итак, трое охотников садятся в кошевку. Двое с ружьями, а третий, кучер, имеет арапник с заплетенной в конце свинчаткой(?). Таким кнутом можно не только спугнуть волка, нападающего с боку, но и выключить его на какое-то время из игры.

Охотники берут с собой поросенка в мешке, а к задку саней на длинной веревке привязывают мешок с сеном. Охотники выезжают на лесную дорогу. Оба охотника имеют не только двуствольное ружье, но и винтовку со снаряженным магазином. На лесной дороге поросенку начинают крутить уши, чтобы он визжал. Услышав визг, волки начинают перекликаться и сбиваться в стаю. Стая разбивалась на группы и заходила со всех сторон. Молодые волки начинали погоню и бросались на мешок с сеном, который смазывался свиным салом. Охотники стреляли, когда волк ухватывал мешок. Кучер хлестал арапником серых, которые подбегали с боков.

Мне предлагали поехать на такую охоту, но я отказался. В тире я стрелял не плохо, но в окружении стаи волков мог и растеряться. А растерянность в такой ситуации смерти подобна. Правда, я знал, что охотники, приглашавшие меня, были достаточно опытными. Но случайности всегда возможны, а волки - далеко не котята.

Зимой не только полевые дороги, но и улицы в деревне были завалены сугробами и перемётами(?) (особенно в феврале который называли «кривые дороги»), через которые лошадь не шла, а переползала на брюхе.

С наступлением теплых дней полевые дороги чернели (конский навоз вылезал из снега) и становились выше снега на полях. И только когда талая вода прорывала в этом пироге канавы, дорога «садилась» и наступала распутица, т. е. время, когда ни в санях, ни на телеге проехать было нельзя.

Весна! Пригорки сбрасывали снежную шубу, звенели ручейки и ребятня пускала кораблики: щепки, разлохмаченные еловые шишки и все другое, что не тонуло. Лед на реках синел, покрывался водой, поднимался на прибывающей воде, ломая закраины. И вдруг, чаще всего к вечеру, начинался ледоход. О его начале возвещала «пушечная пальба» ломающегося льда. На берега высыпали и стар, и млад. Постоянно повторяющаяся картина буйства вешних вод каждый раз была в особицу. И ширина разлива, и единоборство льдин, и то, что льдины тащили на себе, живое и мертвое. Особое оживление и долгие разговоры вызывало наличие на льдинах кошек, собак, зайчишек. Однажды я сам видел на льдине полугодового, а может и еще более молодого теленка. Он бедолага до того перетрусил, что даже не мычал, а только дрожал всем телом.

Кое-кто из парней и молодых мужиков пытались спасать живность и имущество, но иногда и их самих приходилось спасать. Лодок не было, да их и применять опасно. Затрет льдинами. Основным оружием смельчаков были жерди, багры(?) и веревки. А вообще-то наш Снопот был мирной и тихой рекой. Летом во многих местах его переходили вброд, а на глубоких местах (до 3,5 метров) кроме купальщиков и мальчишек рыболовов никто не появлялся. Правда, когда ловили рыбу бреднем(?) тут и взрослые парни, и мужики портки снимали.

Слова моего отца о богатстве земли, приведенные в начале этого повествования, более точны для черноземов, чем для почв нашего анклава. По мере сведения лесов, раскорчевки и сжигания порубочных остатков, площади включались в сельскохозяйственный оборот. Но трехпольная система, недостаток удобрений, быстро превращали дерново-подзолистые почвы в малоплодородные песчаники, малопригодные для возделывания зерновых культур. Если в благоприятные годы рожь давала сам 4-5 (т. е. в четыре-пять раз больше чем израсходовано семян), то в неблагоприятные - сам два.

Основным удобрением был навоз: теплый - конский, холодный - от свиней и овец. Навоз - побочный продукт животноводства. Чем больше скота, тем его больше. Но скоту нужен корм. Значит нужны сено и выпасы. Небольшие площади лугов, как пойменных(?), так и суходольных(?), не обеспечивали общину кормами, а зерна и самим не хватало. В результате - бескормица, когда и соломенные крыши в буквальном смысле съедались. По весне, до появления травы лошадей и коров подвешивали на веревках. Стоять самостоятельно они уже не могли, а у лежачих - появлялись пролежни, как у тяжелобольных, ослабленных людей.

Это относится ко всей Среднерусской возвышенности. Моими родными местами является только небольшая ее часть, ограниченная с севера железной дорогой Смоленск-Сухиничи, с ближайшими станциями (50 - 75 км) Ельня, Теренино, Павлиново, Спас-Деменск, Бахмутово, Борятино. С востока территорию ограничивала река Утра (приток р. Болва). На западе река Десна и железная дорога Рига - Орел с ближайшими станциями Починок и Рославль. Южную границу обозначали станции Сеща, Дубровка, Жуковка той же железной дороги и река Остёр (приток р. Сожь).

В широтном направлении этот четырехугольник пересекает Московско-Варшавское шоссе, на котором раньше располагались почтовые станции с тройками и ямщиками, а потом с телеграфными столбами и почтовыми отделениями связи. В Кузьминичском отделении связи и я в свое время работал письмоносцем, обслуживал четыре деревни и пробегал три раза в неделю по 8-10 км. Шоссе пересекает Десну у Екимович и уходит на запад через Екимовичские высоты. Это, конечно, не горы, но «тягуны» порядочные.

Вот в этом-то квадрате и расположена моя родная деревня Селилово, Жерелёвской волости, сначала Мосальского, а позже Спас-Деменского уезда Калужской губернии. Она раскинулась на берегах речушки Осовки у самого ее впадения в реку Снопот. К началу компании по коллективизации в ней насчитывалось 120 дворов. Ее название связано с тем, что основателями данного поселения были крепостные крестьяне, купленные на вывоз. Название деревень тогда определялось или местностью, или зверьём, или волей барина. Мужики говорили: в наших краях деревни на особицу - Гарь, Выгарь, Барсуки, Быки, Сутоки.

Поселил на Осовке купленных крепостных помещик Антон Семенович Хлюстин.

Этот талантливый и сообразительный человек был дворовым мальчиком у кого-то из окрестных помещиков, вероятнее всего у Суходольских. Точных сведений не сохранилось ни о месте его рождения, ни о родителях. Рассказывают, что он пас гусей, но любил возиться и с другой живностью, в особенности с молодняком собак. Он их опекал, кормил, лечил и дрессировал. В качестве команд он использовал щелчки кнутом. Ну а поскольку то громкие, то тихие щелчки раздавались и утром, и днем, и вечером, то дворня прозвала мальчика - хлёст.

Когда к барчукам приезжали гости, Антошка развлекал их своими представлениями. Гуси ходили строем по кругу, собачки плясали на задних лапах, играли в чехарду. Все это сопровождалось акробатическими трюками дрессировщика. Довольные дети рассказывали об интересных представлениях своим родителям. Барин не только не рассердился, но и подарил находчивому дрессировщику один рубль.

С этого рубля, как говаривал богач Хлюстин, все и началось. Когда приезжали гости, барин приказывал Антошке показывать свои представления. Восхищенные зрители говорили: ну и хлюст и иногда одаривали его небольшими суммами денег. Ведь их собирала собака, которая с шапкой Антошки обходила гостей. Хлюст денежки не только копил, но и отдавал их в рост.

Постепенно ему удалось сначала перейти на оброк, а в последствии и выкупить себя и свою семью из крепостной зависимости. Как он это сделал - молва умалчивает. Получив вольную, он более широко и доходнее стал использовать свои способности дрессировщика собак, натаскивал их на дичь, белку, зайца и даже волка. В то время каждый помещик старался обзавестись хорошей псарней и натасканные собаки ценились дорого. Даже крепостных на собак обменивали или ставили на кон в игре (припомните Ноздрёва).

Не гнушался Хлюст и ростовщичеством, и торговлишкой. Был, как теперь говорят, «Вася - Вася» и с политиком, и с генералом, и с судьей, и с криминалом. Так или иначе, факт остается фактом. Через некоторое время Антошка купил необрабатываемую землю (под расчистку), а также купил или выменял 400 душ крестьян на вывод и образовал свое имение. Он, как чеховский Лопахин, мог с гордостью заявить: «Я купил имение в котором мой дед и отец были рабами. Пришел новый хозяин...»

Купленные крепостные и составили население не только Селилова, но и Проход, Выгори и ряда других деревень. Так Антошка Хлёст стал богатым помещиком Антоном Семеновичем Хлюстиным. Но он не ограничивал свою деятельность сельским хозяйством. Обнаружив на р. Осовке запасы хороших глин, построил кирпичный завод. Нашли известняки на левом берегу р. Снопот - стал производить известь-пушонку, щебень и клинец(?) для шоссейной дороги. На наших суглинках в благоприятные годы овёс давал не плохие урожаи. И Хлюстин строит пивоваренный завод и плотину на р. Осовке. Подъем воды на три метра обеспечил водой и заводы, и усадьбу, и большой сад.

В последние годы своей жизни, будучи очень богатым человеком (40 тысяч душ крепостных), он не мог смириться с тем, что оскудевшие дворяне не хотели видеть в нем равного и решил «переплюнуть» их благотворительностью. Он построил в принадлежащих ему селах 18 церквей, ряд больниц и школ. Наиболее известные из них: кафедральный собор и многопрофильная городская больница в Калуге, которые до сих пор называются Хлюстинскими. В Мосальске он построил такой же собор, как и в Калуге под которым и был похоронен. В селе Кузминичи им построена церковь Вознесения, на главном колоколе которой была отлита надпись «Антон Семенович Хлюстин». Я сам видел эту надпись. На Пасху нам разрешалось залезать на колокольню и звонить. В последний раз я видел этот колокол на земле, когда провозгласили «колокола на трактора» и когда богомольные старухи обзывали нас антихристами.

Церковь Вознесения - величественное сооружение с куполом в приалтарной части и высокой колокольней. Все строения, возведенные попечением Хлюстина, из кирпича собственного производства, на известковом растворе, в который добавлялся яичный белок. А яички собирали по всему приходу, в том числе и в нашей деревне. Что делали с желтками сведений нет. Но вряд ли их съедали строители. По тогдашним законам при возведении храмов одевались в чистые рубахи, не ругались и не принимали скоромной пищи.

Многочисленные наследники Хлюстина, не способные приобретать, но привыкшие много тратить, раздробили его «империю», начали продавать земли и крестьян. В результате нашу деревню со всем движимым и недвижимым приобрел помещик Иван Федорович Томсон, крепостными которого до «освобождения» были мои прадеды.

Наш Род и Его Окружение


Основателем нашего рода считается мой пра- пра- прадед Петр. Считается потому, что о нем хотя бы что-то известно. Но ведь Петра кто-то произвел на свет, только об этом ничего не известно. Человек он пришлый, толи купленный, толи выменянный на собаку, толи в карты проигранный. Темна вода времени. Не известно также был ли он семейным до переезда или его оженил приказчик на тоже купленной женской душе. В те времена приказчик решал многие, в том числе и семейные вопросы.

Наш предок был не из первых покупок, так как место для строительства жилья ему было отведено в слободе, которая застраивалась предпоследней. Деревня не только делилась на две части р. Осовкой (на северную и южную), но и дорогой из села Кузминичи в село Жерелёво (на восточную и западную). В результате образовались четыре слободы - на северной стороне: Поляковка и Кончаловка, а на южной: Коршуновка и Образовка. Усадьба моих предков была посередине Кончаловки, в конце которой стояли хаты Нефёдовых, Лагутиных и задом к р. Снопот - дом Шершневых. Все это складывалось постепенно. Сначала Поляковка, названная так потому, что строилась на поле, ближе к барскому дому. Всё ближе на работу ходить.

Начало Коршуновке положил мастер пивзавода Коршунов, которому барин приказал отвести участок рядом с заводом. Но прибывали новые купленные души и семьи, они застраивали две первых слободы и начинали продвигаться дальше, пока не уперлись в реку. В конце нашей слободы построились Нефёдовы, Лагутины и Шерстнёвы.

О жизни привезенного крепостного Петра сведений почти не сохранилось. Известно только, что у него был сын Моисей. Были ли другие дети не известно. Не сохранился и словесный портрет основателя нашего рода. Был он общителен или замкнут, крепкого сложения или хиляк - одному богу известно.

О Моисее сохранилось побольше. Был он парень видный, озорник и заводила. Его проделки беспокоили односельчан и они говаривали - «Опять этот Петрачёнок озорует». Так и закрепилась за ним эта деревенская кликуха - Петроченок, а его дети были Петрочёнковы. В отношении его дочерей ничего не известно. Это и понятно. Земельный надел давали только на мужскую душу. Сынов было двое - Прокофий и Николай. Оба Моисеевичи. Может встать вопрос, почему именно Моисей? Тут всё просто. В то время родители не выбирали имена своим детям. Это делал священник, исходя из дня того святого в который родился младенец.

О семье Николая сведений не сохранилось. Одно бесспорно - у него была дочь. Иначе не мог появиться в семье Прокофия Пётр Афанасьевич Дадон. Но о нем позже. Сейчас же отметим только, что одна из скелетных ветвей нашего родового дерева утеряна.

Что касается семьи Прокофия (в деревне их звали Прокоповы) - тут сведений больше. Женился он на своей односельчанке Вассе (отчества не знаю) и произвел на свет трех сынов и одну дочь. В возрастном порядке они шли так: Прасковья, Илья, Антоний, Тимофей. Прадед был крепостным наследников Хлюстина. Освобождение произошло тогда, когда моему деду было 14 лет, а Тимофею восемь. Жили бедно. На барщине работали только Прокофий и его жена, и на них же падала основная тяжесть работ в своем хозяйстве. А тут еще приказчик решил «помочь» бедолаге и приписал к хозяйству прадеда мужа двоюродной сестры - Петра Афанасьевича, которого в деревне звали Дадон.

Это весьма колоритная личность. Среднего роста, плотнотелый, волосатый «как анчутка»(?), но силенок было предостаточно. Любил выпить и за косушку мог отдать последнюю рубаху. Был дважды женат и обеих жён отправил на тот свет в полтора года. Бил их бедных смертным боем. Выжил даже при эпидемии холеры и пережил не только моего прадеда, но и деда. В деревне его никто не считал Прокоповым. Он так и остался Дадоном, никчемным человеком.

До вхождения в семью Прокофия он был в дворне помещика, двигался медленно и всячески отлынивал от работы. За это был неоднократно высечен на барской конюшне. Видя, что порка не помогает, приказчик, прознав про дальнее родство с Прокофием, «приписал» Дадона к этой семье. С одной стороны это было неплохо, т. к. прибавило семье прадеда еще один надел земли. С другой стороны человек был, а работников не прибавилось. В результате на прадеда Прокофия и его жену Вассу лег дополнительный груз. Приказчик поступил по принципу - «на тебе Боже, что нам негоже».

В 1861-м году мой прадед стал свободным крестьянином Прокофием Моисеевичем Петроченковым. Эта фамилия так и осталась за последующими поколениями. Правда у меня, по вине пьяного чиновника и моего полупьяного невнимания, последнюю букву оторвали, а мой сводный брат Василий, считавший, что основателя нашего рода вывезли с Украины, писался как Петриченко.

Освобождение крестьян сопровождалось наделением их общинными землями. Земля передавалась общине и при увеличении численности населения наделы отдельных семей становились меньше. Кроме того помещики указывали землеустроителям какие именно участки они собираются передавать. Естественно, что это были малоплодородные земли, залуженные супески(?) и суглинки с кочкарником и кустарником. Отводились эти земли так, чтобы скот надо было гнать через помещичьи земли, дровишки и сенокосы покупать у барина. Я до сих пор помню карикатуру. На ней был изображен крестьянин, который стоял на своем дворе одной ногой. Другую поставить было некуда, кругом барская земля. Крестьянам говорили: покупайте пашню, луга, мелколесье. Строевой лес покупали подрядчики и принуждали крестьян экономически идти работать на стройки, заводы. Именно такая политика помещиков и нарождающейся буржуазии погнала мужика в города и в отхожие промысла. В нашей деревне основными видами отходничества были: плотники, шорники, каменщики и косари. Даже на Украину и в Поволжье ездили на сенокосы к богатым хозяевам. В летний отход уходили из семей, где было много работников - взрослых мужчин и женщин. В зимний - уходили те, кто летом не мог покинуть свои нивки.

О качестве отведенных крестьянам земель говорят даже названия участков: Старинка, Ивняк, Поток, Глинищи. Без навоза на них ничего путного не вырастало. Значит надо много скота. А чем его кормить, если лугов нет? От своих наделов крестьянская семья должна была не только кормиться, но и платить «подать», т. е. поземельный налог. Следовательно, моему прадеду за пять наделов надо было ежегодно платить 100 руб. А ведь еще нужно было покупать соль, керосин, деготь. Если керосин можно было заменить лучиной, то без дегтя на телеге далеко не уедешь. Значит, идти зарабатывать у подрядчика или в отходе. Невольно вспомнишь Некрасова: «В год голодный, в год несчастный, стали подати сбирать и крестьянскую скотину за бесценок продавать».

Петр Дадон летом ходил на заработки на Украину, но приносил только груду вшей. Как уже отмечалось, выпить он любил. Вот почему Илья и Антон очень рано, в возрастном понимании, пошли в отход. Семья Прокофия бедствовала, т. к. сам он был слабосильным, мастерством, кроме крестьянского, не обладал, не курил, но выпить любил. Говорил, что пьет с горя. Петра Афанасьевича частенько ругал и называл трутнем. Тот не спорил и только бубнил: да, да малюшка. Именно за это и прозвали его Дадоном, подчеркивая этим его никчемность. Подрос Илья и вместе с Дадоном ходил на заработки. Не имея строительной специальности, зарабатывал не много, но все же на подати приносил. Да и себе кое-что из одежды приобрел. Какой ни какой, а жених. Вскоре его оженили на односельчанке Фёкле. В это время Илья уже овладел плотничьем мастерством и зарабатывал больше. Прожил он с женою шесть лет, произвел на свет дочерей Матрену и Анастасию и умер в Таганроге от холеры. Дадон был с ним и даже не заболел. Со скорбной вестью об Илье и с пустыми карманами вернулся домой. И Прокофий и Васса прямо говорили ему, что Господь забрал не того. Дадон с этим соглашался и вел себя по-прежнему. Он пережил не только Прокофия, но и моего деда Антона.

Надломленный невзгодами Прокофий стал чаще выпивать, благо Антон уже зарабатывал как плотник. Прадед решил поправить свое положение женитьбой Антона, прибавив ему недостающие до брачного возраста два года, подкупив священника. Ведь раньше церковные книги, в которых фиксировались рождения и смерти, вели священники. Антоний просил подождать, т. к. к этому времени он уже овладел плотничьим мастерством и стал прилично зарабатывать. Но и сватовство надолго откладывать было нельзя. Жена Ильи снова вышла замуж, оставив моему прадеду двоих малых дочерей, а его дочь Прасковья была выдана замуж за Алексея Пивоварова, который жил в той же Кончаловке. Работников стало меньше. Зять Пивоваров, хотя и был не плохим конопатчиком, работать не любил и жил бедно. Прасковья из бедности попала в бедность и помогать отцу не могла.

Прокофий очень любил своего сына Антона и гордился тем, что он такой молодой и тщедушный зарабатывал больше здоровых, матерых мужиков. И он согласился отложить женитьбу сына до достижения им совершеннолетия. Во время Великого поста Антон вместе с односельчанами собрался на заработки. На лошадях повезли их на ж. д. станцию Рославль. Прокофий тоже поехал и при «проводах» так набрался, что уже ничего не соображал. В последние годы он крепко пристрастился к «зеленому змию». Работники уехали в общем вагоне, а провожающим надо было возвращаться в деревню, а это 62 версты по шоссе. Пьяного Прокофия уложили в телегу, привязали вожжами, чтобы не выпал, поставили его подводу в середину обоза и в благодушном настроении с песнями поехали домой. Лошадка у моего прадеда была молодая и шустрая. При спуске под гору к реке Остёр лошадь чего-то испугалась и понесла, обгоняя обоз. К несчастью колесо повозки зацепилось за колесо встречной подводы. Телега наклонилась, прадеда отбросило на край, на «грядку» и он завис, привязан ведь был, головой к колесной шине. Когда остановили лошадь и отвязали прадеда, у него железной шиной было стерто не только ухо, но и часть головы. Односельчане на подводе Прокофия отвезли его в Рославльскую больницу. Там он скончался и был похоронен на Рославльском кладбище. Хозяином осиротевшего двора стал Дадон.

Прабабушка Васса написала письмо Антону. Мол, приезжай к покосу, а то скотина без корма останется, да и соседи обижают. Но мой дед не бросил выгодное дело, а прислал деньги, которых хватило на наём подёнщиков. Одним словом, прабабушка Васса взвалила все хозяйство на свои плечи.

Дед мой Антон Прокофьевич приехал из «отхода» с приличной суммой денег и с жениховской экипировкой: тройка, сапоги смазные и картуз из телячьей шкуры. До Святок, в течение которых проходили деревенские свадьбы, дедушка даром время не терял. Сделал в избе «фигурные», т. е. резные полочки, крытое крыльцо, тесовые ворота и пристройку во дворе. Соседки, приходившие к моей прабабушке, нахваливали ее сына и предлагали невест. Большинство останавливалось на Гришаковой Евдокие. И лицом-то хороша, и статью вышла, певунья, и работает с огоньком. Прабабушка Евдокию тоже хвалила, а деду моему приказала свататься к Растатуровым, довольно богатым жителям села Кузьминичи, у которых было три дочери.

Получить согласие главы семейства Ильи Ивановича Растатурова, весьма зажиточного и заносчивого крестьянина, имевшего не только надельную, но и 25 десятин луга и леса, купленных у помещика, было очень непросто. Как рассказывал мой отец, дед Илья Растатуров был среднего роста, крепко сложен и очень волосат. Буйные черные волосы, усы и борода долго не седели. Из ушей, как у деда Купыря(?), который поймал на крючок шолоховского Щукоря, торчали пучки белых волос. Был он прижимист, ссужал и деньги, и зерно под проценты. Как говорили, он оставил своему сыну Семёну солидное наследство.

Жили они в двух избах под одной крышей, с широким крыльцом и семью довольно большими, по деревенским понятиям, окнами. Крыльцо и окна были показателем достатка и предметам зависти. Одна изба называлась горница. В ней были чистые, т. е. строганные пол и потолок, а стены из полубруса и тоже строганные. Горница была разделена тесовыми перегородками на четыре комнаты, в каждой из которых были открывающиеся окна. После Столыпинской реформы Илья со своим семейством переселился на «отруб» в двух верстах от Кузминич в сторону Москвы. Я бывал в их доме, очень богатом по тем временам. Ведь там, на веранде были разноцветные стекла. Одна из дам Растатуровых была нашей учительницей в Кузминичской школе крестьянской молодежи (потом колхозной). Дед Илья сам работал до упаду и терпеть не мог тех, кто делал дело спустя рукава. У него были полные амбары хлеба и овса, которые охраняли злющие цепные кобели. Это и понятно. Ведь за восемь мер зерна, которые он ссужал малоимущим, осенью ему отдавали десять мер.

Вот к такому «крепаку», по настоянию своей матери, и пошел свататься мой дед Антон, хотя и понимал имущественное неравенство. Предварительные переговоры повела Васса, а жених находился в соседнем доме и ждал результатов переговоров. Старик Растатуров видимо уже располагал необходимой информацией о женихе, но переговоры вел осторожно. Дело в том, что брак его старшей и средней дочери оказался неудачным. Муж старшей дочери Евдокии, наш односельчанин Сергей Гришанков, мастерства не знал, но курил и играл в карты. А по поверью отец бил сына не за то, что он играл, а за то, что отыгрывался. Муж средней дочери Марии, сосед деда Ильи, Трофим Растатурин, был настоящий алкоголик, тащил не в дом, а из дома.

Понятно, что своей младшей дочери он желал лучшей доли и подходил к вопросу осторожно. Прабабушка Васса тактически правильно построила свои убеждения с недостатков жениха. Она поведала будущему свату, что жених и росточком не вышел, и могутности не нарастил. И только потом отметила, что и ума палата, и не курит, и водочкой не балуется, и уважительный, и мастер первоклассный. Вон сколько по дому за короткий срок сделал.

Дед Илья ответствовал, что худого про жениха не слыхивал, но и не видал никогда, не говорил. Давай, мол, своего парня. Я с ним поговорю и решу. Послали за Антоном. Вошел он в горницу степенно. На образа перекрестился, хозяину низкий поклон отвесил. Одежда, обувка справные, взгляд чистый и прямой. Говорят, что часа два беседовали они с глаза на глаз, а потом и невесту позвали.

Вот дочь моя, говорит Илья, сватает тебя этот парень. Я с ним потолковал и нашел в нем три хороших качества. Во-первых, он не курит, не пьет и в карты не играет. Во-вторых, к укреплению хозяйства склонность имеет. А в-третьих, мастерством владеет. Пойдешь ли за него?

Значительно позже, уже перед смертью моя бабушка Евгения вспоминала, что поначалу мой дед ей не понравился. Но она поняла, что он понравился ее отцу и потому дала своё согласие. И никогда об этом не пожалела. Он за время совместной жизни ее и пальцем не тронул. А соседки частенько ходили с «фонарями». Считалось, что «Мужиченком будет хилым тот, кто водочку не пьет. Век жене не будет милым, кто жену свою не бьет». Били не по злобе, а для порядка.

Итак, сговор был завершен и началась подготовка к свадьбе. Договорились и о приданном, и о разделении расходов, и о почти недельных торжествах. Благословляя дочь перед венчанием дед Илья напутствовал: «Мужа я тебе выбрал достойного. Он ниже тебя ростом, но не умом. Он всегда для тебя будет более высоким. Советоваться можно и нужно, а вот перечить по бабьему упрямству нельзя».

Прощаясь с дочерью после свадьбы, оставляя ее в доме мужа, он сказал: «Ну, дочь живи. В трудностях не трусь, работай не ленись. Твой муж в своих молодых годах уже сумел показать себя человеком, который хочет и может жить по-человечески. Он сумел достичь в плотничном мастерстве того, что не по плечу и его учителям. Он работящий человек и сможет прокормить семью и вырастить хороших детей». И его слова сбылись. Много и хорошего, и плохого пришлось им пережить. Но они выстояли.

К сожалению, приходится признать, что о жизни моих прадедов сохранилось не так уж много сведений. С уверенностью можно сказать только одно - жили бедно и трудно. Как и в подавляющем большинстве крестьянских семей, имели лошадку, корову, не так уж и много мелкого скота и пять или шесть кур, обязательно с собственным петухом. Пением последнего гордились не меньше, чем домашней канарейки. А если он был еще хорошим драчуном, то его можно было выставить и на петушиные бои и выиграть несколько копеек.

Очевидно и детей было много. Ведь если в крестьянской семье не было детей, то к женщинам из этой семьи относились как к «порченным» и девушек из такой семьи опасались брать в жены. Ведь это сейчас можно легко развестись и взять новую жену. А раньше можно было повторно жениться только после смерти первой жены. Вот и сводили их бедных со света или они сами «накладывали на себя руки», т. е. кончали жизнь самоубийством. Вот почему дед Дадон рано похоронил своих жен. Детей у него не было.

Домохозяин Антон


Итак, главой семьи стал молодой Антон. В его отсутствие за старшего оставался Дадон, который по-прежнему мало уделял внимания хозяйству и даже способствовал его оскудению. Дело в том, что в семье осталось трое мужчин, а наделов было пять. А это 20 гектаров. Обрабатывать их было не просто, т. к. две девочки Ильи, Васса и Дадон в работах почти не участвовали. Да и Антон, чтобы заработать на подати, большую часть года не был дома.

Справа и слева от участка моего деда жили два богатых соседа - Козыревы и Дороничевы. У Ивана Козырева было четыре сына: Егор, Константин, Петр и Иван. Последний сын имел прозвище Рулёк. С чем это было связано установить не удалось. И упомянул я об этом только потому, что с одним из отпрысков этого рода я в свое время очень дружил. Три брата Козыревы, кроме Рулька, были женаты и имели детей, но жили одним двором. Земли у них было четыре надела, т. к. Рулёк к моменту наделения был еще мальчишкой. Они-то и подняли вопрос о передаче двух наших наделов. Козырев