Окончательная реальность

просмотров: 75

Окончательная реальность...Мы решили пожениться в декабре. Лия имела собственную квартиру в Черемушках, и я переехал туда.

Каким бы грязным ни был московский центр, он все равно во сто раз лучше районов новостроек. Как можно сравнить вечернюю прогулку, пусть по замусоренному, но Тверскому бульвару от Пушкинской площади к памятнику Тимирязеву с поездкой на воняющем топливом автобусе от метро мимо пустырей и свалок к своему микрорайону!

С другой стороны, отдельная квартира, – это значительно лучше, чем комната в забитом людьми общежитии в Козицком.

Квартира досталась Лии от деда. Впервые увидев фотографию черноусого предка моей невесты и услышав его историю, я лишь слегка удивился неожиданным совпадениям.

Мне казалось забавным, что покойный владелец квартиры, оставивший такое прекрасное по московским меркам наследство внучке, оказывается, донской казак, участник Гражданской войны, повоевавший и за белых, и за красных. Кстати, воевал он именно в тех местах, где я ремонтировал казачьи танки, отбывая службу в армии.

Но куда удивительнее было другое: как раз в те длинные осенние вечера я зачитывался романом «Тихий Дон».

Слушая Лиины рассказы и перечитывая запрещенную книгу, я находил все больше параллелей в судьбах Мелехова – главного героя «Тихого Дона», и Ермакова – деда моей невесты.

Абрам Ермаков родился в 1891 году неподалеку от крупной станицы Вешенской на хуторе то ли Антиповском, то ли Антиповка. Воевал. На германском фронте заслужил полный бант Георгиевских крестов. Когда империя посыпалась, был избран в ревком, но вскоре примкнул к белым. Отличался свирепостью, но не зверствами, во всяком случае, казаки его сотни в расстрелах красных почти не участвовали. Командовал полком, а потом и повстанческой дивизией. Сдался коммунистам в Новороссийске. Оказался в Первой конной. Там начинал командиром эскадрона, потом снова командовал полком. Буденный, считавший его рубакой не хуже усача Городовикова, наградил Абрама именной серебряной шашкой, которую изъяли еще в двадцатые, а вот наградные часы в доме остались. В 23-м, почти сразу после демобилизации из Красной Армии, его арестовали по обвинению в организации Верхнедонского восстания 19-го года. Вроде бы всплыли какие-то факты, будто он в жестокой кавалерийской атаке собственной рукой изрубил чуть ли не два десятка красных матросов. Провел в тюрьме почти три года, но был отпущен, а в 27-м арестован вновь и пропал на долгие годы. Родные считали, что его расстреляли, но в 44-м Ермаков неожиданно появился в Москве и получил небольшой пост в администрации Каминского. Большой не большой, а квартиру рядом с Собачьей площадкой, что в арбатских переулках, дали. Он забрал из приюта уже повзрослевшего сына Мишку и вскоре направил его в Хреновое обучаться мастерству наездника. В 49-м Ермакова назначили директором Московского ипподрома, а в 58-м проводили на пенсию; потом сломали старый дом, и он переехал в новостройку. Жить ему оставалось недолго. Лия получила завещанную дедом квартиру в день совершеннолетия, летом 1964-го. Когда на страницах романа появился некто Харлампий Ермаков, я уже не мог удивляться тихо.

– Ты читала «Тихий Дон»?! – воскликнул я как-то, лежа на диване. – Удивительно, но, похоже, здесь описана история твоего деда. У него были братья?

– Вроде был, но погиб. Не знаю точно, дед не любил говорить о молодости.

– Все это очень странно. В книге имеется второстепенный персонаж по фамилии Ермаков, но все, что ты рассказывала о деде, происходит с главным героем Мелеховым. Классический литературный прием – включение реального прототипа во второй план повествования. Дед не рассказывал о знакомстве с Шолоховым?

– Кто это?

– Советский писатель. Ты что, не знаешь?

– Откуда? В школе Шолохова не проходят. Тоже мне, знаток нашелся.

Лия смешно надулась.

– Ну не обижайся. Я тебе дам почитать потом, если захочешь. Значит, с Шолоховым дед знаком не был?

– Да не знаю я! Хочешь, спроси у папы. Познакомиться с родителями невесты следовало давно.

* * *
Ранним воскресным утром мы с Лией подошли к шикарному подъезду престижной шпееровской двенадцатиэтажки, выстроенной буквально в нескольких метрах от поля Центрального московского ипподрома. Украшенный мозаикой на лошадиные темы холл жилищного кооператива работников ЦМИ производил самое благоприятное впечатление. Не было сомнений, что здесь проживают люди солидные. Приземистый служитель с выпученными глазами и надписью на форменной куртке «ЧОП 600 секунд» бросился навстречу чуть ли не с распростертыми объятиями.

– Лия Михайловна, добро пожаловать. Михаил Абрамович ожидают-с. Прошу, будьте любезны, – тараторил он, сопровождая нас от входной двери к лифту. Роскошный немецкий лифт лязгнул сетчатой дверью и поехал на девятый этаж. Квартира Лииных родителей впечатляла. Совсем не огромная, но с потрясающим видом прямо на дорожку, по которой туда-сюда бегали лошадки, запряженные в красивые коляски. Яркое утреннее ноябрьское солнце делало зрелище уже залитого льдом ипподрома нереально красивым.

– Папа, мама, разрешите представить. Вильгельм.

– Наслышан, наслышан, – приятным баритоном произнес мастер-наездник международного класса Михаил Абрамович Ермаков, хозяин 14-го тренотделения, а попросту 14-й конюшни Московского ипподрома. Он протянул мне руку, невысокий, коренастый мужик с темными кудрявыми волосами и окладистой бородой. Я поздоровался с отцом и во все глаза смотрел на мать. Слава Богу, Лия пошла в нее. Прибалтийская красавица, секс-символ ипподрома, наездник 1-й категории Гунта Ермакова.

– Проходите к столу, позавтракаем вместе, – лучезарно улыбнулась Гунта Яновна. – Времени не так много, во втором заезде я выступаю на Новаторе.

– Какие шансы? – со знанием дела осведомилась Лия, намазывая на хлеб икру.

– Еду на первое, но могу проиграть Тарасову, сзади в шансах Кочеток и Липатников. Крейдин не поедет.

– Сколько дадут?

– Разыграют Крейдина и Тарасова. Меня тоже играют всегда. Любят! Липатников темный. Если обыграю Тарасова, без Крейдина, дадут рублей семьдесят. Я растерянно слушал странный разговор, постепенно начиная понимать причину необычного для Западной Москвы достатка этого дома.

– Лия, а может, мы зайдем на ипподром, сделаем пару ставок? – решился я предложить.

– Лии нельзя играть, ее все знают. – Михаил Абрамович отправил в рот кусочек белорыбицы. – А вот вам, пожалуй, я программку распишу. День сегодня рядовой, крупных призов не будет, можете и сыграть по маленькой, глядишь, стипендию удвоите.

– Я учусь на вечернем и получаю зарплату на работе, – гордо уточнил я.

– Лия у нас тоже девочка самостоятельная. Рвется на мехмат и всё тут. В Тимирязевку к Ползуновой я бы ее давно устроил. Не хочет. Подавай ей математику. Зачем тебе математика-то?

– Ну папа!

– Ладно, ладно. А если не поступишь, так и будешь пробирки мыть в своей лаборатории?

– Поступлю.

Лия раскрыла программку, испещренную синими карандашными пометками.

– Смотри, пойдешь ко второму заезду. В кассе купи билет за рубль двадцать. Вход по центру. Направо не ходи, билет три рубля стоит, и собираются там серьезные люди, незачем тебе светиться в трехрублевой. Ставки будешь делать в крайнем левом зале. Это зона за шестьдесят копеек. Из «рубль двадцать» пропускают свободно.

– Почему ставки нужно делать там? Мне нравился наш заговорщицкий, приглушенный разговор.

– Там голодранцы собираются, у них денег нет. Если кто тебя и вычислит, зарядить твою ставку на крупную сумму не сможет. Но все равно, ставь перед самым заездом. Только смотри, не опоздай, иногда там очереди бывают длинные. Я кивал, предстоящее приключение все больше интересовало меня.

– Итак, второй заезд. Сыграешь тройной экспресс. Понял?

– Понял.

– Три лошади в порядке прихода на финиш. Не перепутай. Для тройного отдельные кассы. Таблички красные. Запоминаешь?

– Ты меня за дурака, что ли, держишь? Запоминаю. Дальше что?

– Сыграешь маму на первое – пятый, восьмой, девятый – сзади, в системе. Так и скажешь: «В системе». Или можешь сказать: «Между собой».

– Что это значит?

– Ну, главное, чтобы мама выиграла, а остальные на втором – третьем месте и всё, доехали. Ставить будешь по десять рублей в комбинацию. Так, дальше… Четвертый заезд. Оленевод не едет. Когда лошади выйдут на парад, смотри в оба, если восьмой ногу свесит, ставишь в паре, зеленая табличка, сто рублей в лоб – восемь, два.

Лия листала программку.

– Так, седьмой заезд. Весталку через третьего со всеми по пять рублей. Одиннадцатый заезд дядя Ваня Попельнуха на первое, Хирга на второе, папа никуда…

Я вышел на улицу. Морозец крепчал. Купив указанный билет, я поднялся на трибуны. Приподнятое настроение и какое-то сказочное волнение охватили меня. Толпа гудела. Необычное для мрачноватой Москвы ощущение праздника витало в воздухе. Грянул бравурный марш. Бодрый голос диктора раздался из громкоговорителя: – Представляем участников второго заезда. Номер первый Удачный трюк – мастер-наездник Крейдин. Номер второй Новатор – наездник 1-й категории Ермакова…

Я бросился к кассам. Встав в хвост очереди, огляделся. Публика в «копеечном» зале действительно была скромной. В основном пожилые, в обтрепанных пальто, люди. Попадались и средних лет неудачники, не утратившие последних надежд сорвать куш.

Подошла моя очередь, я нагнулся к окошку и, как меня учила Лия, произнес:

– По десять рублей – второй на первое, пятый, восьмой, девятый сзади в системе.

Кассирша выбила чек, я сунул ей шестьдесят рублей. Внимательно изучил полученный билет и зашагал к трибунам. Кто-то из очереди оглянулся – ставка была крупной.

Гонг, старт дан. Я расположился удобно, ничего, кроме собственного волнения, не мешало наблюдать за заездом. «Бег повел Удачный трюк, на втором месте Заступ, на третьем месте Реалист, четверть пройдена за тридцать четыре и пять десятых секунды», – голос диктора звучал громко. Где же Новатор? «Бег ведет Удачный трюк, тут же Заступ, на третье место вышла Тальянка, на четвертом Новатор, четверть пройдена за тридцать три и восемь десятых секунды». Вдруг что-то случилось, ипподром почему-то ахнул и засуетился. «Сбоил Удачный трюк, на первое место вышел Заступ, тут же Реалист, на третьем месте Новатор».

– Ну, всё. Крейдин убрался.

Сосед по трибуне крепко выругался.

– Да нет, сейчас догонит.

«Вторично сбоил Удачный трюк. На первом месте в борьбе Заступ и Реалист, на третьем месте Тальянка, здесь же Либерал».

– Деньги везут, если Тальянка в тройке окажется, хорошо дадут. Гомон толпы нарастал, лошади вынырнули из последнего поворота. Я напрягся. Где же Гунта? Ее изысканный сиреневый камзол и оранжевая коляска-американка маячили где-то далеко, в глубине плотной группы выходящих на финишную прямую лошадей. И вдруг волшебный миг. Хлыст взметнулся, и моя будущая теща стала выруливать в поле и стремительно нагонять лидеров. Ипподром взревел. Раздались крики – нежнейшие: «Давай, Гунточка!», озлобленные: «Стой, с-сука!» и жалобные: «Не надо!» Я же намертво вцепился в парапет, не в силах оторваться от завораживающего зрелища. Последний бросок. Финиш! Минуты через две диктор объявил:

– Бег на первом месте закончил второй номер Новатор, наездник 1-й категории Гунта Ермакова. Новатор показал резвость две минуты тринадцать и шесть десятых секунды. На втором месте пятый номер Заступ, мастер-наездник Тарасов, Заступ на шею опередил девятого номера Тальянку, наездник 1-й категории Липатников, и показал резвость две минуты тринадцать и восемь десятых секунды.

– Дадут неплохо, мало кто угадал, – послышался знакомый голос. Я обернулся. Старьевщик Вассертрум в кроличьей ушанке, придерживая рукой бинокль, висящий на шее, внимательно изучал программку.

– Юрий Михайлович? Вы тоже играете?

– Играю, и давно. А вы, смотрю, только начинаете. Удачно?

– Да вот, похоже, угадал в этом заезде.

– Понятно, знакомство с лаборанткой Ермаковой, как я погляжу, помогает делать верные ставки.

– Откуда вы знаете про лаборантку, про знакомство, с чего вы взяли? – я смутился.

– Слухами земля полнится, молодой человек, а ваша лаборатория для меня не чужая, знакомых много. Но вы меня не бойтесь, могила, никому не скажу. Только сами осторожней, дело, знаете ли, подсудное. Подкиньте-ка информацию по следующему заезду.

– Ах, вот что… информацию. По следующему у меня нет, но в одиннадцатом Попельнуха на первом, Ермаков никуда.

– Спасибо, – обрадовался Вассертрум.

– Не за что, – сухо ответил я и повернулся, чтобы перейти в зал.

– Романчик прочитали? – неожиданно спросил Вассертрум. Я вздрогнул.

– Да, интересно.

– Ничего не заметили?

– Что вы имеете в виду?

– Сами знаете, что я имею в виду, молодой человек. Будьте внимательны и следите за совпадениями. Захотите увидеться, поговорить, – приходите. Мы тут всегда стоим, и по средам, и по пятницам тоже. Я рассеянно кивнул. Ипподром опять загудел. На табло стала появляться информация о размерах выплат. В тройном экспрессе дали семьдесят четыре рубля за рубль. «Мало дали. Заделали, гады, заезд», – послышались недовольные возгласы. «Ничего себе, мало, – перемножил я. – Семьсот сорок рублей в одном заезде, а у меня зарплата пятьсот». Я пошел в кассу.

Семьсот сорок хрустящих рублей весело легли на карман, неприятный осадок от разговора с Вассертрумом улетучился. Третий заезд я пропустил, в четвертом снял, как и предполагалось, пару за сто рублей. Потом попробовал поиграть сам, но безуспешно.

Покинув ипподром, вприпрыжку добежал до ближайшей телефонной будки и принялся звонить Лии в Черемушки. К моей радости, она была уже дома. – Послушай, приезжай в центр, я при деньгах, завалимся в «Якорь».

Рыбный ресторан «Якорь» – один из лучших в Москве. Расположен недалеко от ипподрома, рядом с Берлинским вокзалом, в самом начале Тверской, прямо напротив любимого магазина детворы «Юный фашист».

Швейцар приветливо распахнул дверь:

– Местов нет, уважаемый!

Я ловко выдернул червонец из кармана пальто и сунул его в волосатый кулак прохиндея.

– Милости просим. Столик для двоих?

Я кивнул.

Уютный стол, покрытый белой скатертью, прямо рядом с окном.

Весь вечер мы говорили только о бегах. Я жадно усваивал информацию. Ее было много. Лия прекрасно разбиралась в лошадях и тотализаторе.

– Ты действительно хочешь играть? – спросила она, доедая мороженое.

– Да, мне кажется, да.

– Ты сможешь поговорить об этом с отцом. Очень мало людей, кому он станет доверять, – она помолчала. – Есть, правда, одна деталь, как бы это сказать… Мы ведь вроде хотели пожениться… Так вот это не получится.

Я сначала даже не понял, о чем она говорит. – Если мы поженимся, играть тебе нельзя. Родственникам наездников нельзя играть, понимаешь? Поймают – посадят.

Я не знал, что ответить. Неожиданная взаимосвязь двух несопоставимых и, как выяснилось, несовместимых желаний, неприятно поразила меня.

– Но если ты хочешь играть, мы можем жить вместе, не регистрируясь.

Лия предложила это сама. И смутилась. А я совершил в тот вечер первую ошибку – согласился.

* * *
Конец недели в Москве начинается в четверг. Вечером после работы я поехал на Беговую. Михаил Абрамович Ермаков встретил меня в прекрасном бордовом халате, по цвету совпадавшем с его знаменитым беговым камзолом. – Проходите, молодой человек. Чаю желаете?

Я поблагодарил, но отказался.

– Ну что же, тогда в кабинет.

Стены завешаны фотографиями. Красивые рамы, подписи выведены каллиграфическим почерком: «Наездник 1-й категории Ермаков – победитель Большого рысистого приза Дерби на жеребце Перезвон. 1958 год», «Мастер-наездник Ермаков – победитель Большого рысистого приза Дерби на кобыле Колумбия. 1962 год».

– Давно интересуетесь бегами?

– С прошлого воскресенья.

– Понятно. И что же вас заинтересовало, неужели только деньги?

Деньги? Нет, это не главное. Может быть, азарт? Тоже нет. Не азарт, что-то другое. Я не мог ухватить мысль. Ермаков как-то мгновенно, одной интонацией направил меня на поиски ускользающих, мимолетных ассоциаций. Я не успокоился бы, пока не вспомнил, не ощутил вновь то смутное, еще неясное чувство, которое испытал в воскресенье на трибунах ипподрома.

Власть, вдруг понял я. Власть над будущим, когда ты знаешь наперед, кто придет первым. Ты знаешь, а толпа вокруг только пытается угадать, испытывает удачу. Толпа чувствительна, она быстро понимает твою силу, завистливо заглядывает в глаза, пытаясь прочитать в них то, что наверняка известно только тебе, ластится, заискивает…

– Ну что же, у вас дело пойдет. – Ермаков вернул меня к действительности. – Попробуем поработать. Но вы ведь с Лией собирались пожениться?

– Да… но, видите ли, – растерянно забормотал я, – я думал, что Лия сказала. Мы считаем, что регистрация это просто формальность, нам нет необходимости, мы любим друг друга, мы могли бы пока пренебречь…

Ермаков слушал внимательно.

– Я буду работать только с членом своей семьи. Формальности меня не интересуют.

В комнате стало мрачно, мне даже показалось, что в электросети упало напряжение.

– Однажды войдя в семью, выйти из нее, поиграв с нами немного, не получится. Вы, Вильгельм, должны быть уверены, что у вас с Лией серьезные отношения.

– Я… я уверен, можете не сомневаться…

– Ну и отлично, – не дав договорить, Ермаков вскочил и хлопнул в ладоши.

В комнате снова стало светло.

– Пойдемте все-таки пить чай, а то Гунта Яновна, наверное, соскучилась. Чем еще увлекаетесь?

Разговор перешел в приятную светскую беседу.

– Да вот, литературой. Много читаю.

– Замечательно. Что интересного в последнее время?

– Так… – я колебался. – Знаете, прочитал одну книгу, «Тихий Дон».

Ермаков с интересом посмотрел на меня.

– Запрещенную литературу почитываете? Любите рисковать.

– Да что вы, какой риск! Времена не те. Читай что хочешь, никого это не волнует. Вон в метро, иной раз смотришь, такое люди читают…

– Не «те», думаете, времена? Может быть, может быть. Только «те» времена, глядите, наступают незаметно. Не те, не те, а потом раз, и уже «те». Ну, хорошо. И что можете сказать по поводу прочитанного?

Я почесал лоб.

– Михаил Абрамович, разрешите спросить. Батюшка ваш с Шолоховым знаком не был?

Ермаков заерзал.

– Хотите спросить, не прототип ли? Да, судьбы отца и Мелехова схожи. Лия, как я понимаю, вам про деда рассказывала.

– Да, и такие совпадения… Меня, честно говоря, это поразило.

– Ничего поразительного. – Ермаков поднялся. – Они с Шолоховым действительно были знакомы. Пойдемте, я вам кое-что покажу.

Мы вернулись в кабинет.

Ермаков порылся в столе и вытащил из ящика картонную папку с матерчатыми завязками. Покопавшись еще немного, он протянул мне пожелтевший листок с аккуратно оторванным верхом. Ровным характерным мужским почерком на нем было написано:

«Уважаемый тов. Ермаков!

Мне необходимо получить от Вас некоторые дополнительные сведения относительно эпохи 1919 года. Надеюсь, что Вы не откажете мне в любезности сообщить эти сведения с приездом моим из Москвы. Полагаю быть у Вас в мае-июне с.г. Сведения эти касаются мелочей восстания Верхне-Донского. Сообщите письменно по адресу – Каргинская, в какое время удобнее будет приехать к Вам? Не намечается ли в этих м-цах у Вас длительной отлучки?

С прив. М. Шолохов».

Письмо было датировано 6 апреля 1926 года.

– Отец встречался с Шолоховым в течение 26-го года. А потом, на самом деле, оказался в длительной отлучке. Его арестовали вскоре после того, как он пооткровенничал о своих геройствах с этим юнцом. Где он скитался почти семнадцать лет, никто не знает. Наотрез отказывался об этом говорить, но Шолохова не любил. Рассказывал, что тот сдал его ГПУ. Может, из-за того, что не любил, а может, и правда, но отец утверждал, что никаким прототипом не был. «Так, – говорил, – взял писака кое-какие факты из служивой биографии».

– Про матросов, например?

– Да, про матросов. А что ты хочешь, свирепые были времена.

Ермаков перекрестился.

– Вообще отец считал, что не мог Шолохов этот роман сам осилить. Говорил, что, когда с ним общался, видел кучу черновиков. Откуда у двадцатидвухлетнего пацана столько материала о годах, когда он мальцом бегал?

– Ну, собирал по людям, наверное.

– Может, и собирал, только больно много-то по людям не соберешь. Отец говорил, что факты в книге интересные, кое-какие даже ему не известные, а Шолохову и подавно не должны быть известны. Кроме того, считал, что путается писатель в этих фактах. Так и говорил: «Блукает он в трех соснах. Верхне-Донское вешенское восстание перепутал с устьхопёрским, войскового старшины Голубинцева…»

«Откуда он все так хорошо знает и помнит наизусть?» – подумал я. Словно прочитав мои мысли, Ермаков продолжал:

– Интересовался я раньше историей нашей, донской. Тоже отца все расспрашивал, что да как. А помер Краснов, забросил это все.

– Почему?

– Какой смысл? Кончилась донская история. Пока Краснов был жив, была надежда, а как закрепились эти солдафоны немецкие, готы, блядь, всё – кончилась. Ну ладно, вернемся к нашим баранам.

– К рысакам, вы хотели сказать.

– Нет, к баранам. Рысаки что? Бегут в свои секунды. Нас с тобой интересуют бараны, которые деньги последние на них ставят. Нет баранов, нет кассы. Я сосредоточился.

– Значит так, программку будешь получать у привратника нашего, Сашки лупоглазого. На черном ходе, вечером в четверг и с утра пораньше в воскресенье. У него же деньги. В среду играешь на свои и без подсказок, – надеюсь, будешь проигрывать. Но играть обязательно, чтобы другие видели, что ты хоть иногда засаживаешь и ни хрена не понимаешь. Расчет по понедельникам, в ресторане «Метрополь»...